Министерство науки и высшего образования Российской Федерации
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М. В. ЛОМОНОСОВА
Исторический факультет
ЭССЕ
по дисциплине: «История»
на тему: «Роль Великой Отечественной войны в самосознании современной России»
Выполнил(а): Иванов И. И.
студент 2 курса
Проверил(а): Петрова О. С.
канд. ист. наук, доцент
Москва, 2025 г.
Введение
Когда я задумываюсь о том, какое событие XX века оказало наибольшее влияние на то, как современная Россия видит саму себя, ответ напрашивается сам собой — это Великая Отечественная война. Распад Советского Союза, реформы девяностых, технологические революции — всё это, безусловно, важно, но именно память о войне 1941–1945 годов стала тем стержнем, вокруг которого выстраивается коллективная идентичность миллионов людей разных поколений, политических взглядов и национальностей.
В этом эссе я хочу разобраться, почему именно эта война, отгремевшая восемьдесят лет назад, продолжает оказывать столь мощное влияние на наше самосознание. Меня интересует не столько историческая канва событий — она достаточно изучена — сколько вопрос: что именно делает память о войне такой устойчивой? Какие функции она выполняет в обществе? И не превращается ли искренняя народная память в инструмент, который используется в политических целях?
Тезис, который я буду защищать, звучит так: Великая Отечественная война в современной России выполняет роль главного консолидирующего мифа — в нейтральном, культурологическом смысле слова «миф» — и одновременно остаётся живой семейной памятью, что делает её одновременно подлинной и уязвимой для манипуляций. Эта двойственность и есть, на мой взгляд, ключ к пониманию её особой роли.
Память как фундамент идентичности: первый аргумент
Первое, на чём я хочу остановиться, — это масштаб личной вовлечённости. По данным Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), опросы последних лет стабильно фиксируют: подавляющее большинство россиян считает 9 Мая важнейшим праздником в году, опережающим по значимости даже Новый год. Это не просто календарная дата — это день, когда абстрактная история становится семейной.
Я думаю, секрет такой устойчивости памяти кроется в её персональном характере. Почти в каждой российской семье есть свой воевавший дед или прадед, своя бабушка, пережившая блокаду или эвакуацию, свой родственник, не вернувшийся с фронта. Акция «Бессмертный полк», возникшая в Томске в 2012 году по инициативе журналистов местной телекомпании ТВ-2, стремительно превратилась из локального гражданского начинания во всероссийское явление, а затем была институционализирована государством. Миллионы людей выходили на улицы с портретами родственников — и это были живые лица, а не отвлечённые символы.
Рисунок 1 — Сравнительная значимость государственных праздников в восприятии россиян
Эти цифры наглядно показывают: ни одна другая дата не приближается к 9 Мая по уровню эмоциональной вовлечённости. И это, на мой взгляд, не результат пропаганды, а следствие того, что война физически прошла через каждую семью. Историк Лев Гудков, многие годы возглавлявший Аналитический центр Юрия Левады, неоднократно отмечал в своих исследованиях, что Победа стала «единственной точкой консенсуса» в расколотом постсоветском обществе. С этим выводом трудно не согласиться: вокруг приватизации, реформ, оценки Сталина или Ельцина общество расколото, а вокруг памяти о войне — нет.
Великая война как компенсация исторических травм: второй аргумент
Второй мой аргумент связан с психологической функцией этой памяти. XX век был для России веком катастроф: революция, гражданская война, коллективизация, репрессии, наконец, распад СССР, который Владимир Путин в своём послании 2005 года назвал «крупнейшей геополитической катастрофой века». На фоне этого почти непрерывного ряда поражений, разочарований и утрат Победа 1945 года выступает как событие, дающее ощущение исторической состоятельности.
Я бы сформулировал это так: Великая Отечественная война — это не просто воспоминание, это компенсаторный механизм. Когда страна чувствует себя ущемлённой, когда её достижения последних десятилетий ставятся под сомнение, когда геополитическое положение кажется уязвимым, общество обращается к 1945 году как к доказательству того, что «мы способны на великое». Это нормальная человеческая реакция — нации часто строят идентичность вокруг своих побед, а не поражений. Достаточно вспомнить, какое место в британской памяти занимает «битва за Британию», а во французской — Сопротивление, хотя реальный вклад движения Сопротивления в освобождение Франции был значительно скромнее, чем гласит национальный нарратив.
Таблица 1 — Сравнение Великой Отечественной войны и других событий XX века по параметрам коллективной памяти
Аспект
Война 1941–1945
Другие события XX в.
Однозначность моральной оценки
Высокая
Низкая, спорная
Семейная вовлечённость
Почти 100% семей
Частичная
Государственный консенсус
Полный
Отсутствует
Уровень общественной консолидации
Максимальный
Раскол
Главное преимущество памяти о войне перед другими историческими событиями — её моральная однозначность. В споре о Сталине общество разделено: для одних он эффективный модернизатор, для других — тиран. В споре о войне разделения нет: нацизм был злом, Советская армия его остановила, миллионы людей погибли, защищая свою землю. Эта моральная чистота — редкая роскошь для исторической памяти.
Цифры потерь, которые озвучивает официальная российская историография — около 27 миллионов погибших советских граждан, — стали озвучиваться публично только с 1990 года, когда соответствующую оценку привёл Михаил Горбачёв. До этого использовались куда более скромные цифры. Эта эволюция статистики сама по себе показательна: она говорит о том, что осознание подлинного масштаба трагедии — процесс относительно недавний, и именно осознание масштаба потерь делает память о войне такой острой.
Институционализация памяти: третий аргумент
Третий мой аргумент касается того, как государство активно формирует эту память. С середины 2000-х годов в России происходит то, что я бы назвал институционализацией Победы. Появилась георгиевская ленточка как массовый символ (акция стартовала в 2005 году по инициативе РИА Новости и студенческой организации «Студенческая община»), законодательно закреплена ответственность за «реабилитацию нацизма» (статья 354.1 УК РФ, введена в 2014 году), создано Российское военно-историческое общество (2012), активно поддерживаются проекты вроде «Дороги Победы» и «Без срока давности».
Рисунок 2 — Институциональная структура памяти о Великой Отечественной войне в современной России
Я отношусь к этой институционализации двойственно. С одной стороны, без государственной поддержки никакая историческая память не может сохраняться в массовом масштабе — нужны учебники, музеи, праздники, ритуалы. С другой стороны, есть риск, что государственное участие превращает живую память в обязательный ритуал, а несогласие с официальной интерпретацией — в нечто близкое к преступлению. Когда историк Юрий Дмитриев, многие годы изучавший массовые расстрелы в Сандармохе, оказался под уголовным преследованием, многие в академической среде восприняли это как тревожный знак: память о войне всё активнее отделяется от памяти о репрессиях, хотя оба эти явления — две стороны одной советской истории.
По данным социологических исследований, в современной России более 80% молодых людей в возрасте 18–24 лет считают, что подвиг советского народа в Великой Отечественной войне является «важнейшим событием отечественной истории». Это удивительный показатель для поколения, не имеющего прямого контакта с ветеранами — последние участники войны уходят из жизни. Значит, механизм передачи памяти работает: через семью, школу, культуру, государственные ритуалы.
Контр-аргумент: не подменяет ли «культ Победы» подлинную память?
На этом месте честный анализ требует поставить себе и оппонирующий вопрос. Многие критики — и я не могу не учитывать их доводы — говорят, что произошла подмена. Что искреннюю народную память о трагедии заменили на «парадную» Победу, что слёзы превратились в фанфары, что вместо скорбного «никогда больше» звучит бравурное «можем повторить». Историк и публицист Никита Соколов, например, говорил о превращении Дня Победы из «дня памяти» в «день торжества».
Этот контр-аргумент серьёзен, и я не хочу его отметать. Действительно, в последние годы появились явления, которые трудно назвать иначе, как профанация: машины с надписью «На Берлин!», детские коляски в виде танков, потребительская символика. Действительно, акцент сместился с трагедии на триумф. Действительно, удобная для государства часть памяти усиливается, а неудобная — вытесняется: тема цены Победы, репрессий против собственного народа, депортаций целых народов, военнопленных, оказавшихся в советских лагерях после возвращения, — всё это остаётся на периферии массового сознания.
И всё же я не считаю этот контр-аргумент опровергающим мой основной тезис. Вот почему. Память любого крупного народа о крупной войне всегда двойственна — она одновременно скорбна и горда. Французы скорбят о погибших в Первой мировой и одновременно гордятся Верденом. Американцы оплакивают потери на Тихоокеанском театре и одновременно празднуют V-J Day. Британцы помнят Дюнкерк как трагическое отступление и как героический эпизод. Скорбь и гордость не исключают, а дополняют друг друга, и попытка отделить «правильную» память от «неправильной» — это, на мой взгляд, интеллектуальное упрощение.
Что действительно требует критического осмысления — это инструментализация памяти, её использование для актуальных политических нужд. Когда исторические сравнения с 1941 годом начинают применяться к современным политическим противникам, когда символика войны переносится на сегодняшние конфликты, происходит не возвышение памяти, а её обесценивание. Подлинное уважение к погибшим состоит в том, чтобы помнить их трагедию во всей сложности, а не превращать её в инструмент.
Поколенческое измерение памяти
Отдельно я хотел бы сказать о том, как меняется память от поколения к поколению. Социологические исследования показывают любопытный парадокс: чем дальше во времени от 1945 года, тем сильнее, по самооценке, эмоциональная связь с Победой у молодёжи. Это противоречит обычной логике забвения. Я объясняю это тем, что прямая семейная память — рассказы дедов, материальные свидетельства войны, общение с ветеранами — постепенно замещается медиапамятью: фильмами, играми, реконструкциями, ритуалами.
Рисунок 3 — Динамика общественной вовлечённости в практики памяти о Великой Отечественной войне
Цифры по «Бессмертному полку» в 2020 году отражают пандемию COVID-19, когда уличные шествия не проводились, а в 2024 году — формат акции в большинстве регионов был изменён из соображений безопасности. Но общая тенденция роста эмоциональной идентификации с Победой сохраняется — и это, на мой взгляд, говорит о том, что мы имеем дело не с угасающей, а с трансформирующейся памятью.
Трансформация эта несёт и риски, и возможности. Риск состоит в том, что без живых носителей память может становиться всё более ритуальной, всё более далёкой от реального ужаса войны. Возможность — в том, что новое поколение может задавать новые, более глубокие вопросы: не только «как мы победили?», но и «какой ценой?», не только «кто враг?», но и «как мы сами стали такими, какими стали?». Появление в последние годы публикаций молодых историков, занимающихся микроисторией войны — историями отдельных деревень, частей, семей — даёт надежду на то, что память становится не плакатной, а человеческой.
Заключение
Возвращаясь к тезису, с которого я начал, могу сказать: Великая Отечественная война действительно играет роль главного консолидирующего основания современной российской идентичности, и это положение, на мой взгляд, имеет глубокие исторические и психологические причины. Война оставила след в каждой семье; она моральная однозначна в эпоху размытых ориентиров; она предлагает обществу образ собственной состоятельности в момент сомнений; наконец, она институционально поддерживается государством на всех уровнях — от школьного учебника до уголовного кодекса.
Но мой вывод не сводится к простой констатации. Я думаю, что роль войны в нашем самосознании несёт и большую ответственность. Память может быть инструментом единения — а может стать инструментом разъединения, если её используют для исключения «инакомыслящих» из «своих». Память может быть источником моральных уроков — а может превратиться в самодостаточный ритуал, потерявший связь с реальной трагедией.
Хочется, чтобы в будущем мы сохранили главное: понимание того, что 27 миллионов погибших — это не цифра для патриотической риторики, а 27 миллионов человеческих жизней, оборванных насилием. Если этот человеческий, а не плакатный, смысл памяти будет сохраняться, то роль войны в нашем самосознании останется тем, чем она и должна быть, — нравственным фундаментом, а не политической дубинкой. И именно от того, как мы сами, нынешнее и следующее поколения, распорядимся этой памятью, зависит, не превратится ли наше «помним» в формальный ритуал к концу века.
Список литературы
Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 328 с.
Гудков Л. Д. «Память» о войне и массовая идентичность россиян // Неприкосновенный запас. — 2005. — № 2–3. — С. 46–57.
Дубин Б. В. Память, война, память о войне. Конструирование прошлого в социальной практике последних десятилетий // Отечественные записки. — 2008. — № 4. — С. 6–21.
Копосов Н. Е. Память строгого режима: История и политика в России. — М.: Новое литературное обозрение, 2011. — 320 с.
Миллер А. И. Историческая политика в Восточной Европе начала XXI века // Pro et Contra. — 2009. — Т. 13, № 3–4. — С. 6–23.
Соколов Б. В. Цена Победы. Великая Отечественная: неизвестное об известном. — М.: Московский рабочий, 1991. — 174 с.
Тумаркин Н. Живые и мёртвые: Победа над нацизмом в России. — СПб.: Академический проект, 1997. — 285 с.
Эпплбаум Э. Красный голод. Сталинская война с Украиной. — М.: Corpus, 2019. — 528 с.
Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. — М.: РОССПЭН, 2000. — 229 с.
Лысак И. В. Особенности исторической памяти о Великой Отечественной войне в современной России // Гуманитарные и социальные науки. — 2015. — № 4. — С. 96–104.
Сенявская Е. С. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. — М.: РОССПЭН, 1999. — 383 с.
Уголовный кодекс Российской Федерации, ст. 354.1 «Реабилитация нацизма» (введена Федеральным законом № 128-ФЗ от 05.05.2014).
Великая Отечественная война 1941–1945 годов: в 12 т. / Министерство обороны РФ. — М.: Кучково поле, 2011–2015.
Левинсон А. Г. День Победы и его эволюция в общественном мнении // Вестник общественного мнения. — 2010. — № 2. — С. 78–93.
ВЦИОМ. Аналитический обзор «День Победы: память поколений». — М., 2024. — URL: https://wciom.ru.
Левада-Центр. Опрос «Великая Отечественная война в восприятии россиян». — М., 2023. — URL: https://www.levada.ru.
Эткинд А. М. Кривое горе: Память о непогребённых. — М.: Новое литературное обозрение, 2016. — 328 с.
Российское военно-историческое общество: официальный сайт. — URL: https://rvio.histrf.ru.